Литературный перекрёсток 01/08/2009

Книге своей Майму Берг – в прошлом дважды выпускница Тартуского университета ( как филолог и как журналист ), ныне – профессиональный литератор, депутат Городского собрания Таллинна – предпослала эпиграф: «Памяти снежных зим детства». Эпиграф красивый, поэтичный и... как бы, отсылающий к некоей реально прожитой автором части жизни. Разумеется, это лишь одна из возможных интерпретаций, ибо «Я любила русского» - не

Обложка романа, выпущенного в Таллинне, с репродукцией норвежца Эдварда Мунка "Половое созревание" (1893) из Национальной галереи в Осло.

мемуары в классическом определении жанра, а роман, то есть произведение, где «я» героини вовсе не следует рассматривать как проекцию «я» автора.  

Я делаю данное замечание, осторожно выстраивая границы зоны, за которую самому ( как читателю и – тут – критику ) не хотелось бы выйти, хотя искушение использовать общее местоимение для автора и персонажа, от которого идёт повествование, довольно сильное.    

Итак, героиня – «я». Девочка, подросток. Эстонка. Живет с матерью в городе на берегу Балтийского моря. Думается, в Таллинне или его пригороде. Майму Берг дает декорации, на фоне которых разворачиваются разные сцены, весьма условно. Вот, скажем, место, где обитала старшая подруга героини - Майе и её мать Хельми: «От трамвайной остановки немного назад, потом повернуть налево – вот там, там мы и сидим на большой застеклянной веранде, дверь на просторный балкон открыта, белая занавеска развевается на ветру...». Чуть ниже, словно желая наперёд предостеречь нас от попыток определиться с координатами, автор предупреждает: «Так занавеска может развеваться на ветру, и на веранде могут быть двухстворчатые двери, но с тем же успехом события могут происходить где-нибудь на кухне, в углу, у окна с пёстрой сицевой занавеской, за круглым кухонным столом, в выходящем прямо на улицу приземистом деревянном доме, мимо которого все спешно проходят, будто не терпят его, потому что он такой низкий, что в нём такие запахи, будто он для них вовсе не существует и они не заметят даже, когда однажды его там впрямь не окажется». В самом деле, где может это быть? Где угодно. Вторая цитата, между тем, лишив дом адреса, компенсировала, выражаясь условно, почтовый пробел, эмоциальной нагрузкой, выделив его в категорию особых – уходящих.   

«Я» - героиня – девочка со слабым здоровьем. Можно догадаться, у неё предпосылки к туберкулёзу, вылечившись от которого, она то и дело находится на грани оказаться в его власти. Окружающий мир часто открывается ей через болезнь, а заодно – через и в соседстве с теми, кто также или по-другому болен. Упомянутой старшей её подруге Майе, - это становится ясно по мере продвижения по страницам книги, - жить осталось недолго. Недолго осталось жить и её матери... Силуэты их пропадут полностью ближе к концу романа. Также, как появятся и растворятся в нём, другие персонажи – мальчик Юри из детской больницы, без всякого зла шептавший привезенной туда героине: «А ты скоро умрёшь», якобы, услышанное им в разговоре медсестры с доктором, и подкреплённое фразой ( без знаков препинания ): «Сердце плохо плачет»; подруга одноклассница Инна – дочь советского офицера, по службе оказавшегося в Эстонии; одноклассник Март, родственники с отдалённого хутора – тётя Эрна и дядя Айн...  Правда, появившись и исчезнув, они оставят в сердце и чувствах девочки особые зарубки: Юри – о смерти, Инна – подтверждение своим собственным существованием, что в жизни можно встретить настоящую подругу, Март – открытие, что не все эстонцы считают Советский Союз своей родиной, тётя Эрна и дядя Айн – олицетворение родной глубинки... В мозаике лиц «Я любила русского» окажутся и русские девочки в больнице, поющие так, что слёзы подступают к глазам, песню Кабалевского: «То берёзка, то рябина...»; учителя школы – функционеры системы, мельнут, подобно случайным прохожим, взрослые и дети... Наконец, появится Он – тот, чьего имени автор не даст, сделав при этом вторым по важности персонажем романа, в которого влюбляется героиня и, в конце-концов, с которым вступает в интимную связь.   

Он – рентгенолог. Его кабинет, куда попадает впервые девочка, страшен и заворожителен: освещением, музыкой, которую слушает Он... Он же, кстати, не только врач, но и по-своему интересный мужчина, любовник матери Майи, которая неожиданно становится как бы соперницей подруги своей дочери... Чувство тяги к Нему, - а Он старше её почти на тридцать лет! - пробуждается в героине медленно, смутно, но, пробудившись, уже не останавливается, набирает силу – и регистрация этой  психологической эволюции в девочке даётся Маймой Берг по-настоящему мастерски. Через восприятия ею - погоды, цветов и запахов природы и города, через её тайные примерки на себе одежды матери и пробы её губной помады... Так, вероятно, можно было бы описать постепенное превращение куколки в бабочку.    «Я мечтала о любви, только не знала, о какой. Для себя я решила, что это должна быть такая любовь, которая сметёт все прочие терзания, которая поглотит меня полностью. Я воображала, что это будет как хорошая музыка, примерно как Шуберт – он такой завершённый, что ничего уже не надо...», - вспомнит об этом времени позднее героиня. Вместе с тем, из контекста повествования очевидно, что её любовь к взрослому питается не только за счёт воспламенённого воображения и неких смутных изменений в душе – в образе врача-рентгенолога для героини соединяются подсознательно мужчина вообще и отец, которого она никогда не знала, видела лишь на фотографии, мечтала найти, воображая при этом, что он неприменно русский. Был ли он русский – неизвестно. Скорее всего, судя по тому, как мать, тётя Эрна и дядя Айн, уходят от этой темы, стараясь не проговориться, можно предположить, что, скорее всего, нет - но эстонец, арестованный и сосланный в Россию новой властью... То есть, оказался в числе тех балтийцев, которые явились жертвами массовых депортаций, проводившихся по решению Москвы... Появившийся – не воображаемый, но реальный – Он, был тоже русским,  родившимся недалеко от эстонской границы, рано оставшимся сиротой, выросшим в детдоме. Мечтавший получить образование в техникуме в Пскове, Он не смог это сделать, много выстрадал до того, как сумел бежать в предвоенную буржуазную Эстонию, политической реальностью которой разочаровался, но где нашел приёмных родителей, окончил гимназию, проучился некоторое время на медицинском факультете Тартуского университета, что позволило ему во время начавшейся войны стать фельдшером, а потом – врачом... В биографии этого русского, между тем, оказалось много неясного: о скитаниях и тяготах в послевоенной России, наконец, о возвращении в уже советизированную Эстонию:«До сих пор не знаю, сколько вообще правды во всей этой странной истории, так ли всё было, многое в его рассказах я тогда не поняла, а кое-что попыталась реконструировать для себя позднее, - вспоминает героиня. – Он рассказывал мне множество историй, про товарищей по детскому дому и лагерю, о поэтах, о врачах, офицерах, рабочих, сельских жителях, и у всех судьба не сложилась, у всех всё шло плохо. Любая история, даже самая обнадёживающая, кончалась плохо, буднично, безрадостно. Сразу куда-то пропали и герои, и счастливцы; героические поступки оказывались плодом пьяного куража, любовь разбивалась женскими прихотями, счастье оказывалось мыльным пузырём, который лопался при первом соприкосновении с действительностью...»   

Но время, когда такие рассказы она услышала, пришло потом. После того, как куколка превратилась в бабочку. До этого ( естественно, в масштабе чтения ) – ещё далеко... И героиня продолжает сбегать с уроков, бродя по городским окраинам, по Парку ( с прописной буквы,  ибо как существо живое, он полон жизнью  ), или отправляется на вокзал, где можно купить вкусные и дешёвые говяжьи сардельки, а также сприкоснуться с тянущей душу смутной, как мечту о мире, непохожем на тот, что вокруг и около, Россией – с олицетворяющей её московским поездом...   «В вагоне ударяет в нос особый вагонный запах, странный, нигде так не пахнет, как в поезде. В нём смешались запахи человека, железа, папирос, каменного угля, пищи, запахи тех мест, которые проезжает поезд. Москвой тоже пахнет. Я стою в коридоре спального вагона около окна и вдыхаю вагонный запах. Люди пробираются мимо, толкаются сумками и чемоданами, кто извиняется, кто ругается; люди приносят с собой новые запахи. Очень хочется тоже поехать, забраться на полку в чистые простыни, закрыть глаза и ехать, покачиваясь, через всю Эстонию, через Россию, до самой Москвы, даже во сне ощущая острое чувство тревоги и счастья. Все песни перемешались в голове: «Нас утро встречает прохладой», «Светят кремлёвские звёзды», «Друзья, люблю я Ленинские горы», «Москва столица, моя Москва...»... Они напоминают театральные представления, где широко распахнуты большие светлые окна, чтобы лучше была видна вся Москва, вот она, за окном, - вся в весенних цветущих яблонях, а сквозь белую пену садов брезжат таинственные башни Кремля, - или же вся в сиянии вечерних огней. Комсомольцы навалились на столик,  прильнули к окну: «Москва!»
«До отхода поезда остаётся пять минут, - объявляет голос по радио. – Просим пассажиров занять свои места, а провожающих выйти из вагона». У меня места нет, приходится выходить. Проводница снова мне улыбается. «Ково провожаешь? – спрашивает она по-русски. – Маму?» - «Нет, папу».
Я стою на перроне возле вагона, ем сардельку и махаю какому-то старику, сидящему у окна, но он меня не видит. Он тоже ест, с удовольствием уминая сочный пирожок, выковыривает из металлических зубов кусочки мяса. Мне здесь больше нечего делать. Поезд медленно трогается, и я бреду домой».

Изумительно здесь, на мой взгляд, соединение мелких частностей и общего, эмоционального китча и внутренней сдержанности... Давно не ездил я в российских поездах, но, прочитав эти строки, словно оказался в давней реальности, воочию увидел и ощутил её...

В некоторых откликах на роман «Я любила русского» прозвучали сравнения с «Лолитой» Набокова. Думается, что серьёзных оснований для этого писательница не дала, проводить же подобную параллель на основании того, что в центре произведения – девочка-подросток и взрослый мужчина – натяжка. Трудно, даже невозможно представить себе Лолиту, скажем, в том же вагоне московского поезда, или в эстонском своем окружении, равно - пейзажах, хотя между Гумбертом Гумбертом и тем, в кого влюблена героиня Маймы Берг, в самом деле, можно обнаружить черты их сближающие: всего год разница в возрасте, страх утратить любовь ребенка и вместе с тем – невозможность сделать интимную связь легальной...
Связь главных пересонажей романа эстонской писательницы, скажу сразу, завершилась трагически. Он, сооблазнённый девочкой, оказался обвинен в том, что сооблазнил и изнасиловал несовершеннолетнюю; Она, сооблазнившая Его, не только отреклась от своей любви, но стала его обвинительницей...

Разговор о произведении эстонской писательницы требует ещё времени, и я продолжу его в следующем выпуске «Литературного перекрёстка».